Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

— Ино играй же, царь Давыд, бери гусли! — не терпится Феклиске.

«Царь Давыд» без скуфьи берет большой деревянный гребень с продетою промежду зубцов бумажкою, — гребень заменяет гусли, — и начинает водить губами по гребню и южжать что-то очень бойкое.

Черничка, подражая настоящей бабе, задергала плечами и завизжала не сформировавшимся еще мужским голосом:

Выходила млада старочка,

Младехонька, хорошохонька,

Поклонилася низехонько:

Я ни девушка, ни вдовушка…

— Не ту, не ту! — перебивает Феклиска.

И, пустившись вприсядку, так что полы полукафтанья расстилались по земле, зачастил говорком, а за ним «царь Давыд» с гуслями:

Не спасибо игумну тому,

Не спасибо всей братьи его:

Молодешеньку в чернички стригут,

Зеленешеньку посхимливают.

Не мое дело в черницах сидеть,

Не йое дело к обедне ходить,

Не мое дело молебны служить,

Как мое дело в беседушке сидеть.

Как мое дело винцо щелыгать.

Посошельицо под лавку брошу,

Камилавочку на стол положу,

А сама млада по келейке пройду,

Молодешенька погуливаю.

— Эх, ну! — гоготал Феклист. — Го-го-го! — пред сенным ковчегом скакаша-играя веселыми ногами!

А Иренеюшко павой выплывал, совершенно по-бабьи, видно, что изучил свое дело в совершенстве, и ручкой помавал, и плечиком вихлял, и глазами «намизал». Игравшие в зернь чернецы бросили игру и любовались Иренеюшкой.

— Ай да черничка! И настоящей не надоть! — похваляли старцы.

А Иренеюшко, подойдя к столу и притопывая ногою в валенке, выговаривает под южжанье гребня:

На улице было

На широкой диво:

Варил чернец пиво.

Чернёчик ты мой,

Горюн молодой,

Погуляй-ко со мной.

Вступила хмелинушка

В буйну головушку:

Не даст мне тряхнуться,

Не даст ворохнуться.

— Ну! Ино выпей, млада черничка, на! Вот пивцо, что варил молодой чернец.

И «царь Давыд», положив гребень, налил из бочонка пива в ковш и подал Иренеюшке… Иренеюшко выпил, утер рукавом розовые губы и опустился на лавку.

— Что, брат? Али по-бабьи труднее плясать-ту? — спросил игрец в зернь.

— Не в пример трудней.

— Знамо, надоть, чтоб и плечи, чтоб и все выходило.

В поварню ввалились еще гости. Вошел медвежий поводильщик с бубном, за ним медведь на веревке и коза с рогами, а на рогах старая камилавка. Веселый хохот встретил дорогих гостей.

— Ай да Миша! Ай да воевода Топтыгин! — приветствовал медведя Феклист.

— А ты преж угости меня, — заревел медведь.

— И меня, козу в сарафане, — замекала коза, — мме! И меня!

Гостям поднесли пива. Поводильщик, выпив ковш, задудел в бубен, а «царь Давыд» заюжжал на гребне. Медведь тяжело, грузно пошел плясать, а вокруг него скакала коза, тряся бородой и приговаривая:

Я по келейке хожу,

Я черничку бужу:

Черничка, встань!

Молодая, встань!

Не могу я встать,

Головы поднять.

Уж и встати было,

Поплясати было,

Для милых гостей

Поломати костей…

— Вот я вам переломаю кости, лодыжники! — раздался вдруг грозный голос.

Все встрепенулись и замерли на местах. На пороге стоял городничий старец Протасий. В руках его был огромный посох, «жезл Ларона», как называли его молодые чернецы, по ком гулял этот «жезл»…

И «жезл» погулял-таки в эту памятную ночь соловецкого сиденья…

IX. СПИРИНА ПЕЧЕРОЧКА

Наступила, наконец, и весна, к которой и в сонных грезах, и наяву, в келье и в церкви, под ровное постукиванье вязальных спиц матери и под однообразное чтение нескончаемых кафизм, неудержимо рвалось молодое, несутерпчивое сердце Оленушки. Бог весть откуда стали слетаться птицы, оглашая остров и взморье радостными криками, словно бы это были страннички, слетевшиеся со всего света посмотреть, что-то делается на далеком, уединенном зеленом островке и так же ли тут плачут люди, как в тех прекрасных, далеких теплых землях, откуда они прилетели, или новая весна осушила все людские слезы. И ночью, на поголубевшем с весною небе, и на светлой, румяной заре, и в яркий полдень все неслись и звенели по небесному пространству птичьи голоса, и одни смолкали там, в той стороне, с полуночи, а другие неслись к острову с той стороны, от полудня. Все короче и короче становились ночи, все продолжительнее и продолжительнее становились дни. И вокруг келий, и у монастырских стен, и за стенами, и даже в трещинах и на выступах старых стен и крыш пробивалась зеленая травка. Остров ожил вместе с этою оживающею зеленью и с этим неугомонным птичьим криком и гласом. Даже с монастырскими птицами — с голубями, галками, воробьями — творилось что-то необычайное. Белый турман «в штанцах» вился и кувыркался в воздухе еще безумнее, так что Исачко, задирая к небу голову, чтобы лучше видеть своего любимца, чуть не свихнул свою воловью шею. Спирины «гули» совсем бросили своего воспитателя и все целовались на соборном карнизе и доцеловались до того, что едва успели кое-как смостить себе на одной балке гнездо, и то благодаря юродивому, который тихонько подкладывал им поблизости гнезда соломки и шерстки…

— Это брат-ту с сестрой? — подшутил над ним однажды Исачко, увидав его за этим благочестивым занятием, и лукаво подмигнул своими косыми глазами. — Ах ты старый греховодник!

Когда же Оленушка спросила Спирю, почему «гули» покинули его, юродивый отвечал:

— Погоди маленько, дитятко, и ты кинешь матушку для Борьки.

Оленушка только вспыхнула и закрылась рукавом. Ей и страшно и хорошо разом сделалось от слов юродивого. Как он мог узнать, думалось ей, что у нее есть в Архангельске зазнобушка? И как он мог знать, что его зовут Борей? Вестимо, потому, что он святой, прозорливый человек, а потому он насквозь человека видит и мысли его читает, и душу видит как на ладонке, и все грехи его знает. И при этом Оленушка зарделась еще больше: она вспомнила, что сегодня утром ей страх как хотелось молочной каши… А сегодня середа, постный день… Спиря все это знает, ах, срам какой!

Теплый, ласковый весенний воздух тянул Оленушку за монастырские ворота. За воротами, казалось, ближе было к Архангельску: коли бы крылья, как у тех пташек, так бы и полетела через море, и дорогу бы, кажется, нашла, все туда, туда, далеко, откуда солнышко по утрам выходит…

И она очутилась за воротами. Глянула на море, на стены. И смурые стены весною смотрят веселей. Везде пробивается из земли и тянется к небу